Прошла еще одна очередная вечность, равная нескольким секундам. Непозволительно долгая, до безобразия растянутая и от этого – куда более ощутимая. Жалкий миллиметр на циферблате жизненных часов, но тогда почему… почему так тяжело?
Шаг, за ним другой. Повторять, не останавливаясь, но и не смея идти вперед. Рушащиеся запреты, превращающие асфальт в зыбкие пески, не только замедляющие шаг, но и останавливающие. Утягивающие стопы в свои недра. Он парализован физически. Парализован морально. Вереница мыслей так умело накручивается вокруг чужой ладони, что остается лишь горько усмехаться самому себе – как глупо было полагать, что ему дарована воля. Как глупо было надеяться на столь желанный и, увы, неосуществимый уход с этой залитой ливнем набережной.
Голос бьет набатом по слуху. Гулкий, звонкий, пронзительный. Пусть и говорится не громче, чем обычно. Пусть предельно спокоен и собран – бьет. Хватает толики мгновения, чтобы вытеснить из головы все остальные, даже самые малейшие отголоски жизни вокруг, будь то неизменный шорох воды в бетонной клетке или очередной прыжок ветра с ветки на ветку, тревожащий побитую крону деревьев. Любой приказ по-прежнему слишком силен, и от этого – беспрекословен. Но продолжает сопротивляться сознание. Вынуждает склонить голову вниз и вглядеться в отражение, что искажалось в грязной луже под ногами. Повести плечом, словно силясь стряхнуть с себя путы и лишь собственноручно дать им большую площадь для захвата тела не только изнутри, но и снаружи. Кажется, что целую вечность размыкаются бескровные губы. Каков смысл этого действия, если связки-предатели в очередной раз дрогнут, коли соизволят выдать что-то громче хриплого шепота. Почему не сдается? Почему продолжает сопротивляться? Для чего. Для кого.
- Не надо, Сэймэй.. – наивная улыбка одними лишь уголками губ, испуганно ютящаяся за рваной занавеской из мокрых светлых прядей. Он не посмеет сказать громче, в лицо, с поворотом корпуса. И практически вынужден молить об одной единственной просьбе, стоя так. С глухим желанием, посланным по дрожащей нити Связи. О, его слова обязательно дойдут до Жертвы, вот только… так ли это хорошо, и есть ли в этом хоть какой-то смысл.
Ему не нужно оборачиваться, чтобы своими глазами увидеть, как отдаляется Агнец, - все это ощутимо и без визуального подтверждения. И именно по этой причине негнущиеся ноги с залитыми свинцом суставами насильно описывают полукруг против часовой оси, заставляя проделать еще одну череду шагов, но теперь уже – в противоположную сторону. Ту, от которой неудачно пытался бежать и проиграл. За ним. Позади. Как всегда.
И уже по привычке отдать на растерзание голодным псам волю. Принять на взор жидкое стекло, пробить которое он будет сам не в силах. С выпрямленной, но отнюдь не гордо осанкой. Идти. Неизвестно куда. Да и хотел ли он знать это снова.
Улица залита лучезарным светом, а дороги утоплены в дождевой воде. Тормозящая у обочины машина поднимает за собой волны, вот-вот обещающие забрызгать с ног до головы очередной порцией мутной воды. Отшатнуться бы… но теперь уже тщетно сопротивляться. Слишком поздно поднимать глаза к небу и шептать «прости» тому, кто услышит, но не поймет и не примет. И все же. «Прости, Рицка» - трепещутся и жгут изнутри тлеющие угольки, оставляют после себя уродливые шрамы. «Прости»..
Открытая задняя дверь ведет в сухой и уютный салон такси, но и это ощущается едва ли. По привычке тянуться к ручке, чтобы захлопнуть дверцу, но нарваться на сопротивление. Краем глаза Агацума улавливает развернувшийся по-новой спектакль, но и его сводит к нулю для восприятия. Терпеть.
Закрывая глаза, задерживая дыхание, до боли сжимая зубы и кусая себя за язык, чтобы не сорваться и не одернуть наглеца, проигнорировавшего второй доступ в автомобиль параллельно занятому Соби месту. Не усадить его собственноручно на сидение рядом с собой. Терпеть.
Терпеть его голос, раздающийся до отвращения близко. Словно пытающийся пробраться внутрь его естества, заполнить его и свести с ума. Сквозь плотно сжатые веки он чувствует этот самодовольный оскал, кривящий чужие тонкие губы…
Но с глухим, почти что полностью беззвучным рыком не сдержаться, позволив себе фривольность в поведении. Он хватает природного бойца за шкирку и без того обезображенного плаща, оттаскивая от себя как можно скорее, лишь бы обрубить столь нежеланное соприкосновение тел друг с другом, и сажает поодаль от себя. Тут же скрещивает на груди руки и прижимает к груди подбородок. Рассматривать сливающийся от набирающейся скорости пейзаж за окном? Бессмысленно.
Тело колотит изнутри от одного только присутствия рядом с ними. Чужой или свой, лишний или оправданно третий – нет четкого ответа и никогда не будет. Но боги, как же дрожит каждая клетка. И как же хочется все это прекратить. Быстрее.

>>> Дом Аояги Сэймэя